Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?

— Да где, черт возьми, где?

— У Джека.

— Я думал, ты больше не любишь Джека и Клару.

— Не скажу, что они мои любимцы, но койку они мне дали.

— Это хорошо с их стороны.

Подошел Махоня со второй чашкой кофе и сел напротив Элен. Махоня был толстый, лысый и целыми днями жевал незажженную сигару. В молодости он занимался стрижкой, но когда его жена вынула все их деньги из банка, отравила его собаку и сбежала с парикмахером, которого Махоня, за счет усердия и тупейного таланта, вытеснил с рынка, Махоня запил и кончил бродягой. Однако гребенку и ножницы он носил с собой в доказательство того Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?, что талант его — не вымысел пропойцы, и стриг бродяг за пятнадцать центов, иногда за десять. Он и в приюте продолжал стричь — уже бесплатно.

В 1935 году, вернувшись в Олбани, Френсис познакомился с Махоней, и они не просыхали месяц. А несколько недель назад, когда Френсис снова появился в городе, чтобы регистрироваться за демократов — по пять зеленых за фиктивную душу, — пути его с Махоней вновь пересеклись. Избирательная кампания принесла Френсису 50 долларов и еще 55 осталась должна — но на эти рассчитывать не приходилось. А Махоня теперь был в завязке и полон энергии — заведовал хозяйством в приюте у Честера. Теперь он стал смирным, не Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? пил и не пел, как прежде. Френсис сохранил к нему доброе чувство, но считал его эмоциональным калекой: да, трезв, но какой ценой?

— Видал, кто играет в «Позолоченной клетке»? — спросил Махоня.

— Я газет не читаю.

— Оскар Рио.

— Наш Оскар?

— Он самый.

— Что он делает?

— Бармен-певец. Докатился, а?

— Оскар Рио, который выступал по радио? — спросила Элен.

— Тот самый, — подтвердил Махоня. — Фарт свой пропил, но теперь завязал, работает в баре. Не то, что было, конечно, но хотя бы жив.

— Мы с ним и с Махоней дня три гудели в Нью-Йорке. Так, Махоня?

— Если не неделю, — сказал Махоня. — Счет дням потеряли. Но Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? спел он миллион раз и в каждом месте, где пили, садился за рояль. Такого музыкального выпивохи я в жизни не встречал.

— И я когда-то пела его песни, — сказала Элен. — «Возлюбленный индиец», «Джордж, мой пирожок» и эту красивую, протяжную: «С тобой под персиковым деревом». Он сочинял душевные и добрые, я их все пела, когда еще пела.

— Я не знал, что ты пела, — сказал Махоня.

— Я безусловно пела и превосходно играла на фортепьяно. Пока был жив отец, я училась классической музыке. В Вассаре[5].

— Альберт Эйнштейн был в Вассаре, — сообщил Руди.

— Черт ненормальный, — сказал Френсис.

— Он там речь произносил. Я Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? читал в газете.

— Это могло быть, — сказала Элен. — Там все выступают. Вассар — один из трех лучших институтов в мире.

— Надо пойти проведать Оскара, — сказал Френсис.

— Без меня, — сказал Махоня.

— Нет, — сказала Элен.

— Почему? — спросил Френсис. — Боишься, напьемся, если зайдем поздороваться с приятелем?

— Этого я не боюсь.

— Тогда пойдем. Оскар хороший малый.

— Думаешь, он тебя помнит? — спросил Махоня.

— Может, помнит. Я его помню.

— И я.

— Так пошли.

— Я пить не буду, — сказал Махоня. — Я два года не был в баре.

— Там есть лимонад. Лимонад тебе разрешают?



— Бар, надеюсь, не дорогой? — спросила Элен.

— Смотря что пьешь, — сказал Махоня. — Цены обычные.

— Публика чванливая?

— Бар Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? как бар, в старинном духе. Но половина выручки — от богатых пижонов, которые ходят туда повидать дно.

К ним бодро подошел его преподобие Честер — рот благодушным полумесяцем, широкую грудь расперло добротой — и вручил Френсису пару серых шерстяных носков.

— Примерь.

— Спасибо вам за носки.

— Они хорошие, теплые.

— Как раз то, что нужно. Мои совсем сносились.

— Молодец, что не пьешь. И выглядишь сегодня свежее.

— Это у меня маска для Хэллоуина.

— Не надо себя принижать. Не теряй веры.

Открылась входная дверь, и в проеме возник худенький молодой человек с рыжими вихрами и в бифокальных очках. На нем было синее пальто размера на Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? два меньше положенного. Он стоял прямо под лампой, не отбрасывая тени, и держался за дверную ручку.

— Дверь закрой! — крикнул Махоня.

Молодой человек сделал еще шаг и захлопнул дверь. Испуганный кроличий взгляд его бегал по помещению, лицо было как треснутая тарелка.

— Кранты ему, — сказал Махоня.

Священник решительно подошел к двери, остановился вплотную к пришельцу, вгляделся, принюхался.

— Ты пьян.

— Пару всего принял.

— Э, нет. Это уже через край.

— Честное слово, — сказал молодой человек. — Две бутылки пива.

— Где ты взял деньги на пиво?

— Один там отдал мне долг.

— Ты попрошайничал.

— Нет.

— Ты бездельник.

— Я только выпил чуть, ваше преподобие.

— Складывай вещи. Я сказал Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? тебе: в третий раз этого не потерплю. Артур, дай его чемоданы.

Махоня встал из-за стола и поднялся наверх, где обитала временно горстка тех, кто разбирался со своей жизнью. Священник и Френсису предложил остаться — если он просохнет. У него будет чистая постель, чистая одежда, трехразовый харч и теплая комната на двоих с Христом, покуда он будет решать для себя вопрос: «Что дальше?» Рекорд миссии принадлежал Махоне: восемь месяцев житья, а с четвертого — заведующий хозяйством, столь стоек он был в воздержании. Не пей, не кури наверху (пьяные пожароопасны), неси свою трудовую ношу и подымешься тогда, непременно подымешься Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? в сияющие объятия Бога праведного. Кухонные добровольцы прервали работу и с торжественной жалостью пришли наблюдать изгнание молодого многообещающего собрата. Махоня спустился с чемоданом и поставил его у двери.

— Махоня, дай сигаретку, — сказал молодой человек.

— У меня нет.

— Ну скрути тогда.

— Говорю, нет у меня табаку.

— А-а.

— Ты должен уйти, Рыжик, — сказал священник.

Элен встала, подошла к Рыжику и протянула ему сигарету. Он взял ее, ничего не сказав. Элен зажгла спичку, дала ему прикурить и вернулась на место.

— Мне некуда идти, — сказал он, выдув дым мимо священника.

— Надо было подумать об этом до того, как начал пить. Ты своеволен, молодой человек Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?.

— Мне чемодан даже некуда деть. И я забыл наверху карандаш и бумагу.

— Чемодан оставь здесь. За карандашом и бумагой придешь, когда из тебя выветрится отрава и ты сможешь говорить о себе как разумный человек.

— Штаны там остались.

— Никуда они не денутся. Никто твоих штанов не возьмет.

— Можно выпить чашку кофе?

— На пиво деньги нашлись — найдутся и на кофе.

— Куда мне идти?

— Не имею представления. Приходи трезвый, получишь еду. А теперь — ступай.

Рыжик взялся за ручку, открыл дверь, шагнул за порог. Потом вернулся и показал на чемодан:

— У меня там сигареты.

— Так забери их.

Рыжик расстегнул ремень на чемодане Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? и, порывшись, достал пачку «Кэмела». Потом снова стянул чемодан ремнем и выпрямился.

— Если я завтра приду?..

— Завтра и посмотрим, — сказал священник, открыв дверь, и вытолкнул молодого человека в темноту.

— Штаны мои не потеряйте, — крикнул Рыжик в стекло затворившейся двери.

Френсис в новых носках первым вышел из приюта, первым тревожно заглянул за угол, где со вчерашнего вечера, все так же прислонясь к стене, сидела Сандра: ночь зашила ей глаза, как дневной птице. Френсис тронул ее твердым пальцем, она пошевелилась, но глаз не открыла. Он поглядел на полную луну — серебряный уголь, который освещал эту ночь для кровящих женщин и пенногубых безумцев Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?, а его согревал — его же собственной огромной тенью, мостившей ему путь. Когда Сандра пошевелилась, он прикоснулся к ее щеке тыльной стороной руки и ощутил ледяной холод ее тела.

— У тебя нет там старого одеяла, или тряпок, или от какого бродяги пальто осталось — накинуть на нее? — спросил он Махоню, который стоял в тени, размышляя о неожиданной встрече.

— Что-нибудь найдется. — Махоня высвободил ключи и отпер дверь темного приюта: все огни были погашены, только на кухне еще горели и будут гореть до одиннадцати — до окончательного закрытия.

Махоня распахнул дверь и вошел, а Руди, Элен и Френсис, окружив Сандру, наблюдали за ее дыханием Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?. На глазах у Френсиса человек двенадцать испустили последний вздох — все были бродяги, кроме отца и Джеральда.

— Может, перережем ей горло, тогда ее «скорая» заберет, — сказал Френсис.

— Не нужна ей «скорая», — сказала Элен. — Она заспать все это хочет. И даже холода не чувствует, точно вам говорю.

— Она как ледышка.

Сандра шевельнулась, повернула голову на голоса, но глаз не открыла.

— Вино есть? — спросила она.

— Вина нет, золотко, — сказала Элен.

Вышел Махоня с серой тряпкой, возможно бывшим одеялом, и шершавой этой двуличностью обернул Сандру. Он заткнул край в ворот ее свитера и соорудил вокруг головы подобие капюшона, отчего она сделалась похожа Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? на монахиню.

— Я на нее нагляделся, — сказал Френсис и пошел прочь, из-за холода прихрамывая сильнее обычного. За ним последовали Элен с Махоней, а потом и Руди.

— Ты ее раньше знал, Махоня? — спросил Френсис. — Ну — когда она была в форме?

— Конечно. Ее все знали. По очереди. А потом она стала устраивать любовные вечеринки — так у ней это называлось, — только злобничать начала: сперва, значит, любовь, а потом искусает. Столько народу поранила, что потом только незнакомые соглашались. А потом кончила с этим, сошлась с одним ханыгой, Фредди, и с год они специализировались друг на дружке. Потом он куда-то уехал, а Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? она — нет.

— Никто так не страдает, как покинутые возлюбленные, — сказала Элен.

— Это всё колеса, — возразил Френсис. — Полно народу страдает, а никогда не любили.

— Кто любил, страдает больше, — сказала Элен.

— Ну да. Махоня, где этот шалман? На Грин-стрит?

— Ага. Еще пару кварталов. Где раньше был «Веселый театр».

— Я ходил туда. Смотрел канканных кисок с письками.

— Френсис, веди себя прилично, — сказала Элен.

— Я приличный. Приличней меня ты за неделю ничего не встретишь.

На Грин-стрит их окружили домовые, привидения в капюшонах, Чарли Чаплин с набеленным лицом, при котелке и тросточке, и девочка в старинной громадной шляпе, которую украшала натуральной величины Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? птица.

— Они заберут нас! — сказал Френсис. — Остерегись! — Он вскинул руки и затрясся в жуткой пляске. Дети засмеялись и заухали страшными голосами.

— Ох какой славный вечер, — сказала Элен. — Холодно, но славно, и погода ясная, правда, Френ?

— Славно, — сказал Френсис. — Все славно.

Дверь «Позолоченной клетки» вела в вестибюль бывшего театра «Веселье», превращенный в заднюю часть бара. Сам же бар изображал — отчасти пародийно — богемные пивные Нью-Йорка сорокалетней давности. Френсис уставился на пару монументальных полуодетых грудей, колыхавшихся под рыжей шевелюрой и алым ртом. Обладательница этого богатства исполняла с эстрады городские страдания: «Ты б меня не оскорблял, если б рядом Джек стоял Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?» — голосом, настолько лишенным музыкальности, что это уже было пародией на пародию.

— Она ужасна, — сказала Элен. — Чудовище.

— Да, так себе, — сказал Френсис.

Пол был посыпан опилками, зал освещен старинными люстрами и бра, переделанными под электричество. Длинный ореховый бар с надраенной латунной подножкой и тремя сияющими плевательницами; за полупустым баром человек со стоячим воротничком, узкой бабочкой и резинками на рукавах разливал пиво по высоким бокалам, а за столами, никак территориально не выделенными в зале, сидела публика, знакомая Френсису: проститутки, бродяги, пропойцы. Среди них, за другими столами, расположились мужчины в строгих костюмах и женщины в лисьих горжетках и шляпах с птичкой — их места в зале Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? если чем-то и выделялись, то тем только, что люди на этих местах выглядели иначе. Так что «Позолоченная клетка» сегодня была музеем противоестественного братства, и улыбка бармена приглашала бродяг Френсиса, Элен и Руди, равно как их друга в чистой рубашке Махоню, принять в этом участие.

— Вам стол, друзья?

— Пока есть бар — не нужно, — сказал Френсис.

— Так прислонись же, друг. Что будем пить?

— Лимонад, — сказал Махоня.

— Я, пожалуй, тоже, — сказала Элен.

— Это пиво прямо соблазняет, — промолвил Френсис.

— Ты сказал, не будешь пить, — напомнила Элен.

— Я сказал — вино.

Бармен придвинул к Френсису бокал и посмотрел на Руди. Руди Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? заказал то же самое. Пианист заиграл попурри из «Она знала дни получше» и «Мой любимый свалился с Луны» и предложил тем, кто знает слова, подпевать.

— Ты похож на одного моего приятеля, — сказал Френсис бармену с пронзительной улыбкой.

Бармен с пышной, волнистой седой шевелюрой и выразительными седыми усиками ответил ему взглядом, достаточно долгим для того, чтобы разморозить память. Потом перевел взгляд с Френсиса на Махоню, тоже улыбавшегося.

— Кажется, я вас знаю, орлы, — сказал бармен.

— Тебе правильно кажется, — ответил Френсис, — только когда я тебя последний раз видел, ты не отращивал щекоталку.

Бармен погладил серебристые усики.

— Ну и напоили вы меня, ребята, в Нью Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?-Йорке.

— Это ты поил нас в каждом баре на Третьей авеню, — сказал Махоня.

Бармен подал руку Френсису.

— Френсис Фелан, — сказал Френсис, — а это Руди-фриц. Хороший человек, но малость того.

— Люблю таких, — сказал Оскар.

— Махоня Пакер, — сказал Махоня и подал руку.

— Я помню, — сказал Оскар.

— А это Элен, — сказал Френсис. — Живет со мной, а почему — убей бог, не знаю.

— А я все так же прозываюсь Оскаром Рио, друзья, и я вас в самом деле помню. Только не пью теперь.

— Хе, я тоже, — сказал Махоня.

— А я еще не отстал, — сказал Френсис. — Подожду до пенсии.

— Он сорок лет уже как на Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? пенсии, — сказал Махоня.

— Неправда. Сегодня весь день работал. Заколачивал деньги. Как тебе мой новый костюм?

— Красавец, — сказал Оскар. — Нипочем не отличить от тех вон франтов.

— Что франты, что бродяги — разницы никакой, — заметил Френсис.

— Только франты выглядят как франты, — сказал Оскар, — а бродяги — как бродяги. Правильно?

— Ты умный мужик, — сказал Френсис.

— Ты еще поёшь, Оскар? — спросил Махоня.

— За ужин.

— Так спой же, черт тебя подери, — сказал Френсис.

— Раз ты так вежливо просишь… — согласился Оскар и повернулся к пианисту: — «Шестнадцать».

Немедленно раздались аккорды «Шестнадцати нежных лет».

— Чудесная песня, — сказала Элен. — Я помню, ты пел ее по радио.

— Твоя Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? любовь не ржавеет, дорогая.

Оскар запел в микрофон, стоявший на баре. Голоса своего он не пропил и слуха не потерял. Время будто двинулось вспять: этот голос был также привычен американскому уху, как голос Джолсона или Мортона Дауни, — и даже Френсис, редко слушавший радио и в прежние годы, и, тем более, нынче, явственно помнил этот тембр и это тремоло, помнил по нью-йоркскому загулу, когда песни Оскара были хоралом нескончаемой радости для всех, кто мог их слышать, — так, по крайней мере, помнилось Френсису за далью лет. И то, с каким вниманием слушали Оскара бродяги, франты, официанты, лишь подтверждало, что этот пьяница Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? не мертв, не умирает, а проживает эпилог незаурядной жизни. А все же, все же… вот он, спрятавшийся за усами, такой же калека, и в усталых его глазах читает Френсис страдания собрата, для которого жизнь оказалась, вопреки большому успеху, обещанием неисполненным и теперь уже точно неисполнимым. И песню он пел состарившуюся, но не от лет, а от износу. Песня его обтрепалась. Вытерлась песня.

Прозрение это вызвало у Френсиса потребность исповедаться во всех своих грехах перед законами естества, морали и общества, безжалостно обнажить и исследовать каждый изъян своего характера, даже самый мелкий. Что же погубило тебя, Оскар? Захочешь ли ты сказать это Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? нам? И сам знаешь ли? Меня-то погубил не Джеральд. Не пьянство, не бейсбол и даже не маманя. Что же там такое поломалось, Оскар, и почему никто не придумает, как нас починить?

Когда Оскар плавно перешел ко второй песне, талант его показался Френсису безмерным и несоответствие между его талантом и загубленной жизнью — совсем необъяснимой тайной. Чтобы человек такое умел и это ничего не значило? Френсис задумался о своих подвигах на солнечных, подернутых дымкой полях вчерашнего дня: как он угадывал полет мяча после любого удара биты, как бросался на мяч, словно ястреб на цыпленка, как гасил его скорость — летящего или Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? коварно катящегося по траве. Ловил его хищным взмахом перчатки, а правая рука уже тянулась к ее кожаной полости и — бежал ли он, падал ли — хватала добычу тренированными когтями и швыряла в сторону первой или второй базы или куда там было нужно — и тебе конец, дружок, ты вылетел. Ни один игрок не владел своим телом так, как Френсис Фелан, безотказная бейсбольная машина, и не было на свете игрока быстрее его.

Френсис вспомнил цвет и крой своей перчатки, ее запах — запах пота и промасленной кожи — и подумал: сберегла ли ее Энни? Кроме воспоминаний да двух-трех вырезок из газет Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?, эта перчатка была единственным, что сохранилось от конченой карьеры, достигшей пика в ту пору, когда давно остались позади лучшие годы; но сама эта просрочка будто обещала, что где-то может ждать его другая слава, что где-то пропоют осанну Френни Фелану, одному из самых лучших в бейсболе бегунов.

На кульминационной строке голос Оскара задрожал от горькой утраты: слезы застилают глаза, когда он вспоминает о потерянной жемчужине своей жизни, разбитое сердце зовет и зовет ненаглядную. Френсис повернулся к Элен и увидел, что она плачет прекрасными очистительными слезами: Элен, с неизгладимой печатью печали на коре головного мозга, с безысходной любовью до Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? гроба, лила слезы над всеми жемчужинами, потерянными с тех пор, как впервые пропели эту старую нежную песню любви.

— Как это было прекрасно, как прекрасно, — сказала Элен Оскару, когда он присоединился к ним возле пивного крана. — Эта песня — одна из самых моих любимых. Я сама ее пела.

— Пела? — сказал Оскар. — А где?

— О, всюду. Концерты, радио. Когда-то я пела на радио каждый вечер — но это было сто лет назад.

— Вы должны исполнить нам.

— Ни в коем случае.

— Посетители здесь всегда поют.

— Нет, нет. Да как я выгляжу!

— Ты выглядишь не хуже любой здесь, — сказал Френсис.

— Нет, ни в коем случае, — сказала Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? Элен. Но она уже настраивала себя на то, чего не могла сделать ни в коем случае: заправляла волосы за уши, одергивала воротничок, разглаживала платье на более чем выпуклом фасаде.

— Что будете петь? — спросил Оскар. — Джо их все знает.

— Дайте подумать.

Френсис увидел, что за дальним столиком сидит Альдо Кампьоне, с кем-то вдвоем. Ходит за мной, сукин сын, подумал Френсис. Он уперся взглядом в Кампьоне, и тот сделал неопределенный знак рукой. Что ты хочешь сказать мне, мертвец, и кто это сидит с тобой? У Альдо в петлице белого фланелевого пиджака был белый цветок — что-то новенькое после встречи в Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? автобусе. Чертовы мертвецы, разъезжают толпами, цветы покупают. Френсис присмотрелся к его соседу, не узнал, и ему захотелось подойти поближе, разглядеть получше. А что, если там никто не сидит? Что, если я один вижу этих амбалов? Подошла цветочница с корзинкой белых гардений.

— Купите цветок, сэр? — спросила она у Френсиса.

— Это можно. Почем?

— Двадцать пять центов.

— Дайте нам один.

Он выудил из брюк монету и пришпилил гардению к лацкану Элен булавкой, которую ему дала цветочница.

— Давненько я не дарил тебе цветов, — сказал он. — Ты будешь петь нам, надо прифрантиться.

Элен перегнулась через стол и поцеловала Френсиса в губы; он краснел, когда Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? Элен целовала его на людях. Она всегда была первостатейной озорницей между простынями — когда были простыни, когда было чем между ними заняться.

— Френсис всегда дарил мне цветы, — сказала она. — Как разживется деньгами, так первым делом мне — дюжину роз, а то и белую орхидею. Главное — мне цветы, а деньги — дело десятое. Правда ведь, Френ?

— Всё — правда, — сказал он, хотя не мог припомнить, чтоб покупал орхидею, да и не знал, как они выглядят.

— Мы жили как голубки, — сказала Элен Оскару, улыбавшемуся этой сцене бродяжьей любви у себя в баре. — У нас была прекрасная квартира на Гамильтон-стрит. Посуда — вся, какая только может понадобиться Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?. У нас был диван и большая кровать, простыни, наволочки. Чего у нас только не было, правда, Френ?

— Правда, — сказал Френсис, пытаясь вспомнить эту квартиру.

— У нас была герань в горшках и цвела всю зиму. Френсис обожал герань. И ледник, набитый едой. Мы так ели, что приходилось садиться на диету. Какое чудесное было время.

— Когда это? — спросил Махоня. — Я и не знал, что вы где-то засиживались надолго.

— На сколько надолго?

— Ну, не знаю. Наверно, на месяцы, раз была своя квартира.

— Да было раз, я месяца на полтора задержался.

— Нет, квартира у нас была гораздо дольше, — сказала Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? Элен. — Френсис пить не бросил, стало нечем платить, пришлось отдать и наволочки и посуду. У нас был хевилендский фарфор, самый лучший. Меня отец учил: покупаешь — так покупай самое лучшее. У нас были кресла цельного красного дерева и красивое пианино. Оно стояло у брата, и брат не хотел с ним расставаться, но оно было мое. На нем однажды играл Падеревский — в девятьсот первом году, когда приезжал в Олбани. За этим пианино я пела все мои песни.

— Она классно играла на пианино, — сказал Френсис. — Точно говорю. Может, споешь нам, Элен?

— Пожалуй.

— Что вам хочется спеть? — спросил Оскар.

— Не знаю. Может быть, «Когда-то Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? славным летом».

— Самое время ее спеть, — сказал Френсис, — когда мы мерзнем там как цуцики.

— А впрочем, я лучше спою Френсису, — сказала Элен, — за то, что он подарил мне цветок. Ваш друг знает «Он мой друг» или «Любимый мой»?

— Ты слышал ее, Джо?

— Я слышал, — сказал пианист Джо и сыграл несколько тактов из припева песни «Он мой друг», а Элен тем временем улыбнулась и встала и пошла на эстраду уверенно и грациозно, как и подобало при возвращении в мир музыки — мир, с которым она не должна была расставаться, — и зачем только ты рассталась с ним, Элен? По трем ступенькам на Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? эстраду подняли ее знакомые аккорды, всегда приносившие радость, — аккорды не одной этой песни, а целой эпохи песен, тридцати-, сорокалетней эпохи песен, прославлявших любовь, верность, дружбу, и семью, и страну, и мир природы. Легкомысленная Сал была сущим чертом, но честней и надежней ее — поискать. Мэри была прекрасной подругой, подарком небес, и любовь к ней не угасла. Свежескошенная трава, лунное серебро, огонь в очаге — вот были заповедники души Элен, песни, что она пела сызмалу, песни, жившие в ней, как классика, навеки заученная в молодые годы, и говорили они с ней не абстрактно с эстетических вершин искусства, которым она когда-то надеялась овладеть Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?, а прямо и просто о насущной валюте души и сердца. Бледная луна озарит наших сердец переплетенье. Ты похитил мое сердце, любимый, так не расстанемся же никогда. Любовь моя, души моей огонь, говорили ей песни, ты моя, я твой навеки. Ты девичество мое сгубил, мои надежды разлетелись пылью. Прогони меня с улыбкой, но запомни: солнце жизни ты моей погасил.

Любовь.

В груди Элен волной поднялась жалость. Френсис, печальный человек, был ее последней великой любовью, но он не был единственной. Вся жизнь ее прошла в любовных печалях. Первый любимый сжимал ее в неистовых объятиях годами, а потом объятия разомкнул Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?, и она покатилась, покатилась вниз, и в конце концов в ней умерла надежда. Лишенной надежды — вот кем была Элен, пока не повстречала Френсиса. И когда под звуки рояля Элен подошла к микрофону на эстраде «Позолоченной клетки», она была живым взрывом нестерпимых воспоминаний и неукротимой радости.

И не волновалась ни капли, ни боже мой, потому что была профессионалкой и перед публикой не робела нигде — ни в церкви, ни на музыкальных вечерах, ни у Вулворта, где продавала ноты, ни на радио, где каждый вечер ее слушал целый город. Не ты один, Оскар Рио, пел американцам в эфире. Были золотые деньки Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? и у Элен — не ей робеть перед публикой.

Однако сейчас она… ну, скажем, девушка охвачена смятением, потому что радость и печаль наполняют ее одновременно, и она сама не знает, которая возьмет через минуту верх.

— Как фамилия Элен? — спросил Оскар.

— Арчер, — ответил Френсис. — Элен Арчер.

Руди удивился:

— Как же ты сказал мне, что у нее нет фамилии?

— Мало ли кто чего тебе скажет, — ответил Френсис. — Замолчи давай и слушай.

— А теперь, — объявил в свой микрофон Оскар, — вас порадует парой песен испытанная артистка. Милая Элен Арчер.

И, не сняв обтрепанного черного пальто, чтобы не показывать еще более рваную юбку и блузку, на тонких Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? ногах, упершись в стойку микрофона выпуклым животом, придававшим ей вид беременной на шестом месяце, являя себя публике олицетворением женской катастрофы и прекрасно сознавая очевидность своего образа, Элен стильно надвинула берет на бровь. Она схватила микрофон с уверенностью, отодвигавшей катастрофу по крайней мере до конца песни, и запела «Он мой друг» — песню бойкую и короткую, запела воодушевленно и насмешливо, и в посадке головы, во взмахах кисти, в движении глаз читалась горделивая добродетель. Характером он крут, пела она, зато не плут. И он поделится с ней последним. Ей не нужен даром никакой миллионер. Лишь бы друг ее был рядом с его Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? пятнадцатью долларами в неделю. Эх, Френсис, если бы ты зарабатывал хоть пятнадцать.

Если бы.

Аплодисменты были громкими и длительными, и ободренная Элен запела «Моего любимого», приняв факел от Фанни Брайс и Элен Морган. Тезки. Эх, Элен, ты пела по радио, и куда это привело тебя? Какая судьба увела тебя от вершин, тебе предназначенных по праву таланта и образования? Ты родилась, чтобы стать звездой, — так многие говорили. Но на вершины взошли другие; тебе же досталась лишь горечь. Как научилась ты завидовать тем, кто поднялся вместо тебя, незаслуженно, не имея ни школы, ни таланта. Подобно однокласснице Карле, которая простого мотивчика Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? не могла спеть, а снялась в кино с Эдди Кантором, или Эдне, прямиком из Вулворта попавшей в бродвейское шоу Кола Портера только потому, что научилась вилять задом. Но и сладостью Элен не обнесли: Карла свалилась с обрыва в автомобиле, а Эдна взрезала себе вены и истекла кровью в ванне у любовника, так что Элен смеялась последней. Элен поет в эту минуту на эстраде — и только послушайте, какой она сохранила голос после всех невзгод. Посмотрите на этих нарядных людей, жадно ловящих каждую ноту.

Элен закрыла глаза, слезы рвались наружу, и она сама не могла понять — блаженной ли это радости слезы или же Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? смертной тоски. В какую-то секунду чувства слились, и это стало неважно: тоска или радость, радость или тоска, жизнь для Элен от этого не менялась. Любимый, как она обожает тебя. Ты не можешь себе представить. Бедная девочка, она само отчаяние. Если она ушла, то вернется к тебе на коленях. Когда-нибудь. Она твоя. На веки вечные.

И гром! Гром аплодисментов. Нарядные люди встают перед ней — когда это было в последний раз? Еще, еще, еще, кричат они, и теперь она рыдает от радости — или от утраты, — и, глядя на нее, Махоня с Френсисом тоже плачут. И хотя Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? слушатели просят еще, еще, еще, Элен изящно спускается по трем ступенькам, идет с гордо поднятой головой и неописуемо мокрым лицом к Френсису и целует его в щеку, чтобы все знали: вот он, о ком она пела, если вы сами не поняли этого, когда мы сюда вошли. Вот он, любимый.

Ей-богу, это было прекрасно, говорит Френсис. Ты лучше всех.

Элен, говорит Оскар, это первый класс. Хочешь петь у нас — завтра подходи к хозяину, и обещаю, он берет тебя на жалованье. У тебя замечательный голос. Замечательный.

Благодарю вас душевно, говорит Элен, я глубоко вам всем благодарна. Как приятно, когда твой дар получает признание Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? — и твоя превосходная школа, и врожденная грация. Я благодарна вам и приду петь вам снова, можете не сомневаться.

Элен закрыла глаза, слезы рвались наружу, и она сама не могла понять — блаженной ли это радости слезы или же смертной тоски. Какие-то странного вида люди вежливо хлопали ей, а остальные сидели хмуро. Раз они хмурые, значит, им не понравилось твое выступление, Элен. Элен изящно спускается по трем ступенькам, с высоко поднятой головой подходит к Френсису, и он чмокает ее в щеку.

— Очень славно, старушка, — говорит он.

— Неплохо, — говорит Оскар. — Может, как-нибудь еще разок споете?

Элен закрыла глаза Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?, слезы рвались наружу, и она понимала, что жизнь не переменилась. Если она ушла, то вернется на коленях. Приятно получить признание.

Элен, ты — как черный дрозд, когда ненадолго выглянет солнышко. Ты встрепенулась, Элен, как черный дрозд на солнышке. Но что с тобой будет, когда солнышко зайдет.

Благодарю вас.

И я приду к вам петь еще.

Ах ты, птичка черная! Встрепенулась!


III

Руди, пьяненький после шести стаканов пива, отправился один искать ночлег, а Френсис, Элен и Махоня пошли назад по Грин-стрит и по Медисон к миссии. Проводим Махоню домой и снимем комнату в гостинице «Паломбо», согреемся, ляжем, вытянем ноги. Потому что у Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где? Френсиса и Элен есть деньги: пять долларов семьдесят пять центов. Два остались от тех, что Френсис дал ей прошлой ночью, да три семьдесят пять из кладбищенского заработка — в «Позолоченной клетке» истратили мало, две трети выпивки поставил Оскар.


documentaxlvocf.html
documentaxlvvmn.html
documentaxlwcwv.html
documentaxlwkhd.html
documentaxlwrrl.html
Документ Примечания 3 страница. — Да где, черт возьми, где?